grazioza обои

2017-10-17 03:39




Я видел, как люди плачут в маршрутках, автобусах, в дорогих машинах. И, знаете что, я ни разу не видел, чтобы кто-то плакал на велосипеде.


Онанимный кабинет






Наш добрый дедушка, наш милый, С геройской планкой на груди, Дай бог тебе весны и силы, Не уходи, не уходи! По пыльным улицам двадцатых, Полуголодный и босой, Скакал ты лихо на ребятах В свой первый - как последний бой. А через десять лет, в охапку Сгребя детей – чтоб не отнять, Когда арестовали папку, Мгновенно постарела мать. Ты рос задумчивым, красивым, Из школы – разгружать вагон, Назло пустопорожним ксивам, Храня в душе живой огонь, И под угрозой супостата, Подняв его над головой, Не получая аттестата, Опять ушел в последний бой. Война хрипела и косила, Не разбирая лиц и тел, По брату мама голосила, А ты пришел. Ты уцелел. В убогой коммуналке, краше Которой нету на земле, Ты повстречал свою Наташу Однажды, в снежном феврале. И в свете факта - будут детки - Забыв, как лишний эпизод, Все довоенные отметки, Ушел работать на завод. Трудился честно, не волынил, Портретов к стенкам не лепил, Себя в начальство не продвинул, Но не сбежал и не запил. И если оказалась стройка Социализма и страны - Как всенародная помойка, То в этом нет твоей вины. И снова вышло лихолетье - Считать и крохи, и гроши, Но встали за спиною дети И правнук – огонек души. А ты - усталый, но как прежде Шагаешь твердо впереди Навстречу призрачной надежде - Не уходи! Не уходи. Эд


Произошло это в студенческом летнем лагере Ростовского университета Лиманчик (в райионе Абрау-Дюрсо) году эдак в 1983. Мы там жили дикарями (ну, там палатка, костер, горы, лес, море). Как-то вечером сидим у костра, культурно выпиваем портвейн. Мозги уже серьезно повреждены этим напитком, и поэтому происходит следующий базар. В компании были несколько "лиц еврейской национальности", сочувствующие и один случайно затесавшийся в нашу компанию в общем неплохой парень, но по пьянке - антисемит. Где-то после околореанимационной дозы наркоза системы "Охотничья Крепкая" его потянуло на выяснение отношения собравшихся к "Протоколам Сионских Мудрецов" вообще и к ритуальному употреблению крови христианских младенцев в частности. Ну, народ, понятное дело, несмотря на уже предкоматозное состояние, пытается втолковать кадру, что это он плохих книжек начитался и дурных фильмов насмотрелся, и вообще пусть перестанет морочить голову честно и на свои пьющей компании. Но тот не унимается, нет, говорит, вы ни черта не понимаете, вы не знаете этих евреев (клиент не очень, похоже въехал в состав компании, а может уже пребывал в объятиях бахуса по самые зубы), да, так говорит, вы их не знаете, они еще и не такое себе позволяли, евреи стало быть. И тут его вообще понесло. Да вы, говорит, знаете, что у них там заговор, что у них там организация, что им ничего не стоит всех нас порешить, если захотят, да для них кровь христианина выпить, как вот для меня вот этот стакан "Лучистого". Вот тут-то и наступил финал. Все время до тех пор мирно дремавший под общий базар Миша Терц (рост 195, вес 130, борода, оч-ч-чень характерная внешность и угрюмость давно и с удовольствием пьющего еврея), так вот, услышав фразу, что, мол, для них (евреев стало быть) употребить кровушку - что для этого субъекта стакан бормотухи, Миша ласково так обнимает клиента за плечи, берет со стола свой (пустой) стакан, и, протягивая к оратору, оч-ч-чень проникновенно говорит: "Ну, хорошо, хорошо, дорогой, не томи, нацеди мне там стаканчик, а то уже в горле пересохло". Тут, надо сказать, что даже те, кто к этому моменту был сильно пьян, неожиданно протрезвели, причем в Мишиных объятиях объект не просто протрезвел: он пожалел о существовании алкоголя отныне и навсегда и, наконец, всерьез поверил во все, что только что наболтал. У нашего специалиста по "Протоколам..." свело челюсти и все остальные конечности, он вдвое уменьшился в размерах и резко изменился в лице, ужас приближающегося конца читался вслух в широко раскрытых его глазах даже при слабом освещении от костра. Он, все продолжая уменьшаться и пытаясь выскользнуть из дружеских объятий Миши, выдавливает их себя: "может не надо... может не сейчас... может не здесь...". Миша все это время смотрит на него своим загадочным грустным семитским взглядом, и обращаясь уже ко всем, добавляет: "Мне что, здесь уже и выпить не нальют". Тут, наконец, до публики постепенно начинает доходить, что у Миши и в мыслях не было производить имеющий место эффект, он просто хотел еще выпить и попросил об этом в свойственной ему манере, но холод в крови у всех по-прежнему еще оставался некоторое время. А Миша, он так и не понял тогда, почему вдруг все замолчали и напряглись. Он не то чтобы тормоз был, просто к тому времени пил уже где-то около месяца без перерывов на обед. Выпить, надо сказать, ему тогда почему-то так и не дали (из мести что-ли за то, что из-за него все опять трезвые и весь портвейн ушел впустую); того кадра больше вблизи наших палаток не встречали, а если он и попадался кому из нас на глаза, всегда как-то незаметно исчезал. Вот так по пьянке Миша Терц чуть было впервые в истории не претворил в жизнь "Сионские Протоколы".